Читая грамши в 2017-м : разрозненные заметки

Об интеллектуалах и организации культуры

Удовольствие, которое испытываешь и сегодня, читая Антонио Грамши, связано, по крайней мере, для меня, с красотой тех не названных им прямо ценностей, которые он воплощал в своих работах и в своей жизни. В основе его рассуждений лежит идея прогресса как прогресса «человеческого», как постоянного совершенствования человека, возрастания его способности «понимать» общество, в котором он живёт, и в то же время совершенствовать его.

Он идёт по надёжным, методологически безупречным путям, основанным на наблюдении и анализе явлений, фактов, отношений между людьми и социальными группами. Он рассуждает, чтобы действовать. Одним словом, он описывает и комментирует факты, имея в уме определённый замысел.

Общество разделено на классы (Грамши почти не употребляет этого слова, по тактическим причинам и потому, что был вынужден опасаться своих тюремщиков, но понятно, что он имеет в виду). Классы борются друг с другом за гегемонию и возможность управлять. И — и здесь исток моего первого замечания — по мнению Грамши, классы находятся в равных начальных условиях. Между ними существует «соответствие». Они борются, зная, что оба могут победить и что только история решит, кто и на какое время займёт господствующие позиции. Конечно, мы знаем, что в разные моменты истории XIX и ХХ веков буржуазия и пролетариат использовали в своей борьбе разные инструменты и что соотношение сил постоянно менялось то в одну, то в другую сторону. Материальная сила доминирующих классов была превосходящей, т. к. у них было оружие, лучшая организация, они брали в свои руки инициативу быстрее и лучше, чем их противники, и т. д. Появление революционной теории (марксизма) сильно повлияло на соотношение сил — оно изменило его в пользу пролетариата. Появление рабочих партий стало другим таким же решительным изменением: пролетариат начал самоорганизовываться. И это в свою очередь изменило соотношение сил. Очевидно, что, когда жил Грамши, капиталистическая буржуазия была гораздо сильнее. Грамши писал в тюрьме, и в Италии господствовал фашизм. Но в России, например, рабочий класс и крестьяне захватили власть во время Октябрьской революции. И другая коммунистическая партия — такое же исключение из правил, как и большевистская, — готовилась в течение примерно пятнадцати лет захватить власть в Китае.

Но здесь я хочу подчеркнуть, что поле битвы было одно и то же, общее для обоих классов. И два основных класса, участвовавшие в этом противостоянии, находились в равных начальных условиях, их силы были сравнимы друг с другом. Моё первое замечание заключается в том, что эта картина резко изменилась. Эта борьба — теперь борьба неравная.

В этих обстоятельствах обе борющиеся друг с другом силы, буржуазия и пролетариат, ставили себе задачу захватить власть (или удержать её), используя все доступные инструменты, прежде всего насилие (первенство в этом отношении принадлежало буржуазии). Но первенство принадлежало ей и в умении добиться консенсуса в обществе, т. е. навязать свою гегемонию. Грамши с величайшим вниманием изучает, как буржуазия создаёт вокруг себя, в собственных интересах, согласие той части населения, которая «имеет вес», т. е. интеллектуалов в широком смысле слова. И размышляет о том, как возможна «гегемония» рабочего класса, альтернативная гегемонии буржуазии. Он пишет: «Одна из самых важных характеристик каждой группы, которые помогают достижению господства,  — это борьба за привлечение на свою сторону и завоевание <идеологическое> традиционных интеллектуалов, привлечение на свою сторону и завоевание, которые тем быстрее и успешнее, чем больше данная группа одновременно создаёт своих собственных органических интеллектуалов»1.

Грамши говорит об интеллектуалах как о «приказчиках», которые «служат интересам господствующей группы, исполняют подчинённые функции, обслуживают социальную гегемонию и политическое правительство». То есть как об орудиях. Но, изучая английское образование, он обнаружил, что оно «имеет своей целью не столько развивать ум или обогащать его широкими знаниями, сколько развить характер, создать аристократический класс, моральное превосходство которого инстинктивно чувствовалось и признавалось бы низшими классами»2. Те, кто проходил это обучение, были определены к тому, чтобы стать предводителями и в основном (кроме отдельных исключений) принадлежали к господствующим классам. Это был именно аристократический класс. Грамши, когда говорил об «органических» интеллектуалах, думал о создании «рабочей интеллектуальной аристократии» как об условии захвата власти в том обществе, которое заключило его в тюрьму и впоследствии довело до смерти. Второе замечание: буржуазии, какой она была во времена Грамши, какой она была в ХХ веке, больше нет. И гибрид, её заменивший, не имеет больше замыслов воспитывать «интеллектуальный класс», который бы создавал «общественный консенсус» вокруг себя. В то же время рабочий класс, представлявший собой силу, могущую создать альтернативу, был разрушен и уничтожен как сознательный класс. Все остальные классы — только фантазии и проекты. К этому я вернусь позже.

Бесспорно, что история итальянской коммунистической партии очень точно намечена в этом рассуждении и во всей фундаментальной работе «Тюремные тетради». ИКП именно это и сделала: она завоёвывала всё более широкие круги «традиционных» интеллектуалов, т. е. интеллектуалов, бывших творением прежней Италии, создавая в то же время «собственных» интеллектуалов, которых Грамши называет «органическими», т. е. происходящими из их собственного класса, к которому они принадлежат. Этим объясняется феномен самой большой коммунистической партии Запада, каковой ИКП была в период с конца Второй мировой войны до 1984 года — года смерти Энрико Берлингуэра (в некотором смысле можно сказать, что путь ИКП был прерван в 1978-м, когда похитили и убили Альдо Моро).

Здесь хочу указать ещё на один пункт, чрезвычайно важный для нашего сегодняшнего размышления. Грамши, хотя и неявным образом, обращается к собственному классу, но признаёт, что у соперничающего с ним класса (или классов), который существовал в его время, может быть намерение «углубить и обогатить интеллект каждого индивидуума». То есть признаёт у врага те же «гуманистические» намерения, какими руководствуется он сам. Грамши сумел найти в своих рассуждениях такую высокую точку, что мог беспристрастно посмотреть на обоих противников, и обнаружить общий для обоих противников пункт, общее намерение, потому что они, хотя и боролись, действовали в одной и той же атмосфере «человеческого прогресса».

Сегодняшняя ситуация очень далека от той картины, которую я здесь кратко описал. Условия борьбы «классов» изменились радикально, сразу и во многих смыслах. Важно спросить себя, кто, почему, где и как действовал для того, чтобы произошла такая радикальная перемена, из-за которой мы оказались в таком положении, что сейчас, когда прошло около девяноста лет, тогдашние заметки Грамши кажутся почти непонятными читателю. Так же важно постараться понять, почему итальянская интеллигенция и лидеры рабочего класса (и социалисты, и католики) были лишены возможности сопротивляться и даже понимания, что происходит.

Мой ответ таков: в период с конца Второй мировой войны до конца 70-х существовали правила борьбы, и они в основном соблюдались. Шла классовая борьба, и жесточайшая, но внутри условий, созданных Конституцией, вышедшей из антифашистского Сопротивления. Разумеется, правила соблюдались относительно. Предпринимались постоянные и систематические попытки обойти демократические правила: все принадлежащие к господствующим классам предпринимали их всякий раз, когда их власть оказывалась в опасности. Столкновения и компромиссы между борющимися сторонами сменяли друг друга. Лилось много крови, и всегда в лагере рабочих. Правда и то, что было и внешнее вмешательство, которым руководили из-за океана, сразу после того, как была принята демократическая Конституция, и оно привело к устранению членов ИКП из правительства, совпавшему с началом холодной войны. Италия находилась в сфере влияния Соединённых Штатов. В Ялте решающей подписью Сталина были установлены границы. Выйти из них было невозможно, и это сознавали сами лидеры коммунистической партии, начиная с её бесспорного лидера Пальмиро Тольятти, изобретателя «салернского поворота» и «итальянского пути».

Урок Грамши, однако, не был забыт. Вооружённое восстание исключалось из числа возможного (и я думаю, что для этого потребовалось незаурядное чувство реальности). Теперь колоссальные усилия были направлены на другое — на завоевание гегемонии мирными, конституционными средствами. Эти усилия стали возможны благодаря тому, что была создана массовая партия. И успех этого дела не только создавал консенсус во всё более широких массах рабочих, но действовал и на широкие слои интеллектуалов. В течение тридцати с лишним лет, несмотря на Ялту, невозможно было исключить из жизни страны коммунистическую партию и сопутствующие ей организации. Равновесие, хотя и шаткое, удавалось поддерживать. Существовало conventio ad excludendum — «соглашение об исключении», отом, чтобы не допускать коммунистов в правительство, и в то же время ИКП руководила тремя итальянскими областями постоянно, а остальными — попеременно с другими партиями. И влияла даже на внутренние и международные политические решения разнообразных правительств христианско-демократического большинства, сменявших друг друга у власти в Италии.

В этих условиях одной из главных причин успеха коммунистов было именно то, что они завоевали гегемонию над широкими областями итальянской умственной жизни. Достаточно вспомнить роль, которую играли некоторые издательские дома, например, «Эйнауди», «Бомпьяни», «Латерца». И влияние, которое марксистская и коммунистическая культура оказала на кино (неореализм, итальянская комедия), на итальянскую литературу, на университетское образование, на научные исследования и на школу. Несмотря на явное сопротивление католической церкви, и это — в стране в значительной степени католической.

От всего этого не осталось и следа. Картина изменилась до неузнаваемости. И тем действующим лицом, которое радикально изменило правила, была снова Америка, уже ставшая Империей со всеми вытекающими отсюда последствиями. ИКП, используя инструменты, предоставляемые либеральной демократией, гарантированные Конституцией, границы которой — благодаря тому, что ИКП участвовала в её создании — были гораздо шире, чем границы либеральной демократии, стала слишком влиятельной и слишком приблизилась к власти, и даже могла (и намеревалась) взять власть и управлять сама. По другую сторону океана и в Лондоне западные победители во Второй мировой войне уже начали наступление против коммунизма, в первую очередь — против Москвы, продолжавшееся весь период холодной войны до окончательной победы Америки в 1989 году. Мирное наступление итальянского коммунизма не могло быть терпимо. Это был бы опасный пример, а капитал никогда не проявляет никакой терпимости к опасным примерам. Стратегия напряжённости, начавшаяся с теракта на пьяцца Фонтана в декабре 1969, ознаменовала начало выхода из границ «нормальной» политики и вступление на опасную почву терроризма. Эту смену «поля битвы» устроили американские спецслужбы. Терроризм, который был справедливо назван «государственным», потому что в нём участвовали вместе с ЦРУ итальянские спецслужбы, уже некоторое время замешанные в операции «Гладио», стал надёжным способом отдалить Итальянскую коммунистическую партию от власти. Это продолжалось вплоть до похищения Альдо Моро и убийства пяти его охранников и последующего убийства самого лидера Христианско-демократической партии, которые ознаменовали начало окончательного поражения. ИКП, очевидно, к терроризму не имела никакого отношения. В Италии начался этап «false flags» — «фальшивых флагов» — знамён противника, тщательно подделанных организаторами террора для маскировки собственных преступлений, выдаваемых за действия врага. Операция, которая в Италии получила название «Красные бригады».

Очень немногие поняли значение происходящего. Не поняла его и огромная организация ИКП. Остаётся только a posteriori констатировать могущество господствующего взгляда на события и способа о них рассказывать, который продолжает преобладать до сих пор и который мешает даже интеллигентной и образованной части общества понять, что и как происходило в те дни. Последствия оказались разрушительными. Даже в самых многочисленных рядах демократов, в т. ч. и католических, наметились глубокие трещины и началось разделение. «Красная» версия стратегии напряжённости глубоко проникла в итальянское общественное мнение, даже в сам лагерь левых (которых застали врасплох и которые в конце концов начали «чувствовать свою вину» под давлением СМИ, обвинявших их в том, что они не могли себя застраховать от всех неожиданностей). На самый широкий и сплочённый лагерь интеллектуалов-«прогрессистов» события подействовали так же. Началась быстрая и бурная «смена времени года», самая предусмотрительная часть интеллигенции переметнулась от одного класса к другому. Это было следствие структурной слабости итальянских интеллектуальных кругов, которую так хорошо исследовал и понял Грамши. Но также и следствие в полном смысле слова оккупации противником всех видов умственной деятельности, начиная с телевидения, газет, университетского образования.

Грамшианская гегемония над «интеллектуальным пространством» страны после этого продержалась очень недолго. Не только ИКП, но и никто из левых не понимал, что производится стратегический эксперимент, имеющий своей целью полное разрушение существующего порядка, существующего соотношения сил ради выгоды господствующих классов. В «Трёхсторонней комиссии», созданной Дэвидом Рокфеллером в июле 1973 года, был изложен и обнародован самый настоящий проект снижения уровня демократии в западных обществах, в главных чертах предсказывавший будущую необходимость совсем отказаться от канонов политического либерализма. Её «Доклад об управляемости демократий не был теоретическим размышлением, это была политическая программа, которую хотели воплотить в жизнь и которая касалась всего Запада. Начиналось разрушение не только организаций рабочего класса, но всего, что связывает гражданское общество, и всей его демократической защиты. Партии, профсоюзы, школы, университеты, телевизионные сети, газеты становятся объектами пристального «внимания». Картина, которую мы видим сегодня, — результат этого проекта, достигнутый практически без сопротивления. Законы о мажоритарной выборной системе (подражающие англосаксонским) всё сильнее искажают систему народного представительства. Выборные органы подчинились организациям, которые всё меньше представляют общество и всё меньше выражают народную волю.

Последовавшее вскоре разрушение Советского Союза нанесло смертельный удар всякой мечте об альтернативе капитализму. СССР в действительности не был воплощением и единственным представителем коммунизма. Но, несмотря на это, сотни миллионов людей на нашей планете видели и считали его таковым. Итальянский коммунизм очень отличался от советского, но разочарование и чувство бессилия распространилось среди тех, кто боролся, по всей Европе. И очень скоро в центральные и периферийные руководящие круги проникла идея, что нужно урезать защиту интересов подчинённых классов, чтобы она ограничивалась пределами существующей реальности. Хотя это почти никогда не высказывалось вслух, эта невысказанная идея, — которая предопределила поражение левых и отдала гегемонию в руки противника, — повела к общему отступлению, вскоре ставшему окончательным поражением.

То, о чём я пишу, уже принадлежит истории. Что касается меня, я хотел бы очистить пространство от болтовни, которую можно услышать, когда начинают жаловаться на поражение, которое пришлось претерпеть. В ней участвуют и молодые люди, которые подчиняются обстоятельствам, не понимая того факта (потому что правдивая история этих событий никогда ещё не была написана), что многие из старших, когда всё это происходило, даже не заметили происходящего. Многие из них не замечают до сих пор и продолжают голосовать за партии, так плохо представляющие их интересы. Постепенный переход миллионов коммунистических избирателей от левых партий к правым, вплоть до нынешней Демократической партии, стал возможен именно благодаря этому коллективному непониманию. Было и предательство руководителей, по тому правилу, о котором говорит старая китайская пословица, — что лучше подкупить полководца, чем посылать своё войско сражаться с его войском. Но то, что случилось, гораздо важнее и значительнее, чем жалкое предательство. Я имею в виду, что, даже если бы предательства не было, поражение всё равно было бы неизбежно. Действительно, существовал целый идейный аппарат, вынудивший левых сдаться перед лицом изменений, связанных с технологиями, который был навязан им противником. Одним словом, можно сказать, что левые партии остались сражаться на том поле, на котором они родились и возмужали, не понимая, что поле битвы уже перенесено в другое место. Используя выражение Джованни Сартори, все левые, включая Советскую Россию, включая их «органических интеллектуалов», остались на территории «homo legens» — человека, который читает, тогда как те, кто уже стал «хозяевами мира», переместились и перенесли своё оружие и снаряжение на территорию «homo videns», человека, который смотрит. И забрали себе всё это поле.

Этот сдвиг произошёл не на какой-то одной географической территории. Это была общемировая культурная революция, которая полностью изменила даже значение привычных слов; изменила способ мыслить, потреблять, жить; которая сломала человеческое время и подчинила его времени машин, технических «протезов», ставших нам необходимыми; которая изменила сознание человека и создала виртуальную реальность, ставшую более могущественной, чем реальность «реальная». Это было изменение на антропологическом уровне, открывшее двери совершенно новому миру, в котором мы живём сейчас, и мы не в состоянии ни понять его правила, ни оценить сокрушительные последствия его существования, ни измерить всё увеличивающуюся скорость его изменений, ни изменить правила его развития, не предполагающие никакого нашего вмешательства, ни индивидуального, ни коллективного, и даже отторгающие его. Мы не знаем, как выйти из этого мира, уже ставшего для нас тюрьмой. У нас нет напильника, чтобы проделать себе ход к свободе. У нас нет никакого Грамши, способного анализировать существующую реальность. Я думаю, что один человек в любом случае не мог бы этого сделать. Нужно, чтобы возник новый «коллективный интеллектуал». Но, чтобы это стало возможно, нужна теория, которой ещё нет. Эти размышления — скромная и — отдаю себе в этом отчёт, отчаянная — попытка заложить основы для никем ещё не предпринятых поисков решения этой проблемы.

Достойная восхищения интеллектуальная конструкция Грамши вся целиком принадлежала пространству «человека читающего», т. е. человека рассуждающего, сознающего, способного контролировать своё знание. Пристальное внимание, с которым Грамши обрисовывал будущую реформу школы, — свидетельство того, какое важное значение он придавал образовательному процессу в деле воспитания свободного человека «как личности, способной думать, учиться, действовать и контролировать свои действия». Можно сказать, что противник изучил эти правила, чтобы вывернуть их наизнанку, и преуспел в этом намерении. «Образовательный принцип», о котором рассуждал Грамши, воспитание человека, способного участвовать в жизни государства, который готовится исполнять обязанности, связанные с управлением, опирался на рациональные идеи, предполагавшие воспитание индивидуума, способного «приспосабливаться к законам природы (…), чтобы управлять ею» и считать «общественные и государственные законы (…) плодами человеческой деятельности, которые установлены человеком и могут быть человеком изменены ради целей его коллективного развития»3. Суровый взгляд светского мыслителя, идея «законного порядка, регулирующего правила человеческого общежития, порядка, который должен быть уважаем по добровольному согласию, а не только по указанию извне, по необходимости признанного и предлагаемого самим себе как свободный выбор, а не по чьему-то сверхъестественному принуждению». Молодых людей нужно «учить усваивать определённые привычки прилежности, аккуратности, физической собранности, психологической способности сосредоточиваться на определённых предметах, которые невозможно усвоить без механического повторения — дисциплинированного и методичного — определённых действий»4. При этом нужно помнить, что сознание человека, желающего стать образованным,  — это «отражение той части гражданского общества, к которой принадлежит ребёнок или юноша, общественных отношений, которые завязываются в его семье, в его окружении, в его селении»5. Почти цитата из Маркса, определявшего человека как «точку пересечения его общественных отношений». Но это недостаточное определение — правильное, но очень неполное. Человек — как доказывает всё наше рассуждение — несравнимо сложнее. На свете гораздо больше истинного, чем доказуемого. И не только в том смысле, что человек, т. к. он связан со всей экосистемой, которой он составляет часть, — не только «точка пересечения общественных отношений». И, значит, проблема, которую он собой представляет, — не только общественная и даже не только рациональная, но требует очень глубокого и разнопланового исследования, причём во многих его планах нельзя усмотреть ничего рационального. И образование человека не может оставлять в стороне эти «планы». Исторический материализм сыграл жестокую шутку не только со своим изобретателем, но и с его последователями. Они, вытянув из мотка одну нить, кончили тем, что стали думать, будто в мотке только одна нить, тогда как их там бесконечное множество.

Если догматически и некритически подчинять «надстройку» «базису», это мешает проникнуть в «душу», где эта схема неприменима. Потому что человек есть нечто большее, чем «точка пересечения». Дорогу бессознательному открыл Зигмунд Фрейд. И не случайно то, что в понимании этих проблем продвинулись значительно дальше не марксисты и не материалисты. Эти исследования восходят к 1928 году — году публикации в Соединённых Штатах «Пропаганды» Эдварда Бёрниса, племянника Фрейда. «С тех пор, — пишет Роберто Квалья в своей замечательной работе «Голливудский фундаментализм»6,  — прошло девяносто лет, во время которых эта наука7, как и другие науки, развивалась с растущей быстротой, пока не достигла высот, недостижимых для непосвящённых, т. е. для всех нас. Но они недостижимы также и для целых народов, чьи университеты её не изучают. Достаточно вспомнить, что вышеназванная книга Бёрниса, краеугольный камень современной науки о public relations и о манипуляции человеческими умами, была опубликована в Италии только через 80 лет — в 2008-м». Из них явствует, что надстройка может приобрести такую важность, что будет менять базис. То есть базис, конечно, останется таким же, но может быть стёрт из сознания человека настолько, что он станет для этого человека невидимым. Конечно, эффект от таких манипуляций постепенно накапливается и приводит к явлениям массового «когнитивного диссонанса», т. е. к такому состоянию, когда человеку не удаётся разобраться в противоречащих друг другу абсурдных изложениях событий, отрицающих то же самое, что они утверждают, предлагающих, более или менее откровенно, объяснения, более или менее противоречащие реальности, видимой нами каждый день. Это происходит на наших глазах и отлично объясняет, почему всё больше становится форм коллективного расстройства сознания, граничащего с утратой способности к адаптации, — самого настоящего сумасшествия, охватывающего целые сообщества, неспособные понять настоящее после того, как их лишили прошлого. Те, кто хочет господствовать и порабощать целые народы, используют это для достижения своей цели.

То, что уже произошло, продолжает происходить и дальше, и «американская империя более или менее в состоянии держаться на плаву только благодаря силе «голливудизма», каждый день промывающего мозги миллиардов людей потрясающим потоком впечатлений при помощи аудиовизуальной коммуникации,  — потоком, который определяет и укрепляет стандарт, разделяемый всем обществом, на котором общество основывается»8. В этом обществе люди привыкли не реагировать на драмы, происходящие в реальном мире и даже буквально сотрясающие его, потому что заранее приучены видеть на своих экранах точно такие же драмы, но только выдуманные. И больше не способны отделить первые от вторых. Очевидный пример полного исчезновения «базиса» из сознания «одиноких масс», и это, в свою очередь, объясняет, «почему в западном мире в течение всего двух десятилетий население так явно потеряло всякую способность реагировать на серьёзные проблемы и угрозы, создаваемые направленной против него политикой»9. Конечно, эти приёмы бы не подействовали или подействовали бы слабее, если бы народные массы перед этим не были лишены всех организаций, с помощью которых они могли себя защищать. Всё взаимосвязано.

Как я уже писал, были те, кто понимал и предупреждал, какое действие на людей произведёт «цивилизация разрушения», но это были люди, не имеющие или мало имеющие отношения к историческому и диалектическому материализму. Ограничусь тем, что назову нескольких авторов, мыслителей разного уровня и разной глубины, ещё и для того, чтобы очертить круг чтения, касающийся этих вопросов. Кроме уже упоминавшегося Джованни Сартори10, можно вспомнить Пьера Паоло Пазолини11, Грегори Бейтсона12, Карла Поппера13, Нила Постмана14, Ги Дебора15 и почти все работы Ноама Хомски.

В цитатах из Грамши чувствуется некоторая доля чуждости и странности. Хотя это мысли здравые и разумные. Они не принадлежат нашему миру. О Грамши можно сказать точно то же самое, что Грамши писал об Эмиле Золя: «Он знал тот народ, который сегодня больше не существует, или, по крайней мере, не имеет прежнего значения. Сейчас развитой капитализм; рабочий по Тейлору заменил старый народ, ещё не очень отличавший себя от мелкой буржуазии…»16. Что же тогда сказать сейчас? Сейчас, когда «рабочего по Тейлору» больше не существует и само понимание, что такое рабочий, почти исчезло даже из голов тех людей, которые на самом деле всё ещё являются рабочими, но не знают, что они таковыми являются. Этого понимания лишено множество рабочих, разделённое на атомы, члены которого не имеют ни малейшего представления, кем себя считать, какое место они занимают в современном обществе. Им с помощью средств коммуникации навязываются образцы поведения, одновременно ультраиндивидуалистические и крайне обезличенные, питаемые «нравственным безразличием, патологическим вырождением, психическим и физическим», «нездоровыми формами мистицизма и чувственности». Какая «часть гражданского общества» отражается в сознании сегодняшнего молодого итальянца? Такая же, как и в сознании его ровесника, живущего возле Асуанской плотины и смотрящего в своём селении, в своём окружении на экран того же телефона и видящего там вещи, которых он может (и даже должен) хотеть без всякого понимания, точно так же, как его итальянский или американский ровесник? Все они «изучают» то, что им предлагается, но без всякого чтения. Они даже быстро разучиваются читать. Образы, и особенно образы движущиеся, легко впитывать в себя без всяких усилий и размышлений. Образ — это нечто, не поддающееся анализу по определению. Он безоговорочен и категоричен. Он окончателен. В их смене, в последовательности кадров нет ничего логического. Одна история на экране может быть рассказана рядом с другими, которые не воспринимаются сознанием, потому что спрятаны по краям или в оформлении, может быть, развиваются на фоне главного действия и никак с ним не связаны, или прячутся в пространстве между музыкой и картинкой, между рассуждением и желанием, между фантазией и кошмаром.

Они «смотрят», как и все мы «смотрим». Но никто из «смотрящих» не знает синтаксиса и грамматики этого языка. И, значит, «смотрящего» можно заставить думать определённым образом и верить, что то, к чему его влечёт, чего ему хочется, — это действительно его собственные мысли. Ни традиционные, ни «органические» интеллектуалы, о подготовке которых так заботился Грамши, не знают этого языка движущихся образов. По большей части они уверены, что распоряжаются им по своему усмотрению, тогда как на самом деле они его пленники, и не понимают, что подчиняются приказам тех, кто использует этот язык против народа. Они были и остаются неграмотными в области этого нового языка. Грамши, конечно, не мог предвидеть, что появится телевидение («Помоги, Боже, некрасивым», — написал Гор Видал), потом компьютер, потом телефон, который принесёт с собой всё телевидение мира. Не мог предвидеть, что мы войдём в виртуальный мир, в котором каждый образ можно искусственно изменить, вплоть до голоса говорящего, вплоть до выражения его лица. И, значит, не мог предвидеть, что единственный всемирный язык, который удастся создать, — а именно язык движущихся образов, — станет целиком лживым и будет заключать в себе богатые возможности для лжи.

Он не мог даже представить, что настанет день, когда кто-нибудь сможет, накопить огромное количество данных (метаданных), которые позволят предвидеть при помощи статистики реакции миллионов, миллиардов людей, их предпочтения; и, значит, предвидеть их желания, их страхи, их элементарные побуждения. Не мог предвидеть утончённых способов, разрабатываемых десятилетиями, опробованных до мельчайших деталей, обойти контроль рассудка при помощи «устройств для смотрения». И того, что можно будет таким образом проникнуть в мозг каждого человека, используя его сексуальность, его потребность в еде, его первобытные страхи. Грамши мы не можем ставить в вину, что он не мог всего предвидеть. Но мы должны сожалеть о совершенной глупости тех, кто сегодня, когда продолжается порабощение огромных масс людей, заявляет, что «телевидение умерло», и делает кумира из Сети, внушая нам, что она даёт возможность избежать манипуляции. И даже — что интернет — альтернатива демократии. Не замечая, что с помощью телевидения власть руководит людьми и не важно, где именно помещается это телевидение — в кино, в домашнем «ящике», стоящем на тумбочке, или просочилось в Сеть.

Сколько вещей, которые нельзя было предвидеть! Мы «смотрим», и как раз этого и хотят те, кто производит образы. Познавательным процессам, происходящим перед компьютером, всё больше задаёт тон «многозадачность» и быстрота, исключающая даже минимальную возможность «психологической способности сосредоточиться» и «дисциплины». Поэтому мы способны видеть только то, что сейчас занимает наше внимание, мы лишены возможности увидеть вместе с ним его связи с остальным миром и его историю. Воплощается в жизнь проект всеобщего понижения интеллектуального уровня миллиардов людей, чтобы пресечь всякий контроль и всякую критику действий «хозяев мира»17. Слово «проект» может ввести в заблуждение, и его нужно использовать с осторожностью. Я не хочу сказать, что существует какой-то один «руководящий центр», место, где принимаются решения, из которого руководят исполнением этого проекта. На самом деле таких центров больше. Но не это главное. Главное то, что этот «проект» — автоматическое следствие радикальной технологизации человеческих отношений. Он «автоматически подавляет» личные способности, — а рычагом для этого служат первобытные, асоциальные инстинкты, — он делает реальность примитивной и банальной, обесцвечивает гамму языков, уничтожает нюансы и оттенки, стирает различия.

Многие не видят во всём этом ничего нового. Думают, что «всегда так было»: те, кто командовал, всегда обманывали и занимались манипуляцией. Действительность противоречит этой глупости с точностью до наоборот. Так никогда не было. Те, кто имел власть, никогда не располагали такими таинственными и везде проникающими средствами достигнуть до неограниченного количества глаз и ушей. Их власть и господство никогда не проникали до такой глубины, т. к. они никогда не могли нажимать на «кнопки», которые есть в нас и о существовании которых они раньше даже не подозревали. Они никогда не могли настолько предвидеть будущее, как в нашу эпоху. До сих пор никогда не было 11 сентября 2001 года, когда три миллиарда человек могли «смотреть» в прямом эфире сфальсифицированный спектакль, испытывая одни и те же чувства и переживая одно и то же смятение. Всё это совершенно ново.

Почему в таком случае я останавливаюсь на цитатах из Грамши? Чтобы подчеркнуть, как мы отодвинулись вспять в смысле человеческого прогресса. Боюсь, что исправить этого нельзя. Само слово «прогресс», которому Грамши придавал такое положительное значение, изменило свой смысл. Сегодня прогресс — в терминологии, которую усвоили даже левые, — стал синонимом вырождения, происходящего в обществе потребления. Идея прогресса требует при общем одобрении уничтожить как пережитки прошлого даже социальные завоевания, которые были достигнуты в ХХ веке и считались священными. Народ приучили голосовать против самого себя. Это триумф индивидуализма. «Частное здравоохранение — для всех» — это лозунг, который можно прочитать и услышать в любой рекламной паузе, и миллионы людей никак на него не реагируют. Миллионы людей проглатывают, даже не почувствовав этого, личное оскорбление для них — рекламный слоган «готовься хотеть автомобиль «Хендай»». Сейчас с экранов телевизоров, с рекламных щитов, которые нам попадаются на каждом шагу и составляют необходимую принадлежность нашей жизненной среды и наших мечтаний, на нас каждый день изливается «педагогика», не только противоречащая гражданскому обществу, но совершенно чуждая ему. Я вспоминаю — это только один из миллионов примеров — о рекламных щитах, приглашающих всех и каждого «раскрепощать свои инстинкты» — как в поедании мороженого, так и в сексуальной активности.

В обстоятельствах, здесь описанных, сама идея формирования интеллектуальной элиты, занимающейся общественным контролем, изменила своё значение. Существует огромная армия пропагандистов нашего мира как лучшего из возможных, действия которой доведены до автоматизма. И воспроизводит себя она автоматически в отсутствие всякой критики, составляющей ей альтернативу. Античеловеческий дух, характеризующий нашу эпоху, делает излишним соответствующий контроль. Многие интеллектуалы (или те, кто считает себя таковыми) предлагают «простое» объяснение происходящего: народ ничего не хочет знать; он предпочитает быть ведомым; он отказывается от ответственности. Это объяснение совершенно ошибочно. Народ и не может знать, потому что ему неизвестны другие версии или интерпретации реальности. Когда нет даже почвы для выбора, невозможен и выбор. Миллионы, миллиарды едят блюда из того меню, которое им предлагают. Другого не существует. «Простой» ответ, следовательно, сваливает всю вину на жертв. И хуже того: мешает сформулировать стратегию, которая нарушила бы монополию хозяев мира на средства коммуникации. Перед хозяевами мира уже стоит острая и неразрешимая проблема: как и дальше прятать от широких масс данные, которые уже невозможно извратить и которые наводят на мысль о конце их проекта. Их «денежная карта»18 похожа на замысел игры «Grand Treft Auto»: её границы нельзя перейти. Как наша цивилизация обречена продолжаться на этой планете столько времени, сколько остаётся, пока она не истребит сама себя в своём кризисе, так компьютерные игроки вынуждены оставаться в городе, где действуют бесчеловечные правила войны всех против всех.

Чтобы выйти из игры «GTA», можно выключить компьютер, но на Земле останешься в любом случае. И это Земля, на которой эта цивилизация продолжает свою разрушительную работу, действующую на всех нас. И поэтому хозяевам мира нужно понизить наши «компенсационные выплаты». И это вопрос, касающийся не только широких масс, которые должны оставаться в неведении: он касается и их самих, окружающих себя глупыми учёными (специализировавшимися до такой степени, что ничего не видят, кроме своей области шириной в квадратный сантиметр, и, значит, не могут видеть всей сложности кризиса), невежественными профессорами-догматиками (которые изучают только правила «денежной карты» и обучают других только этим правилам и останавливаются в ужасе у границ этой реальности). «Трёхсторонняя комиссия» послала «хозяевам мира» сигнал критической важности. Это был сигнал, который подчинённые классы не могли ни услышать, ни, услышав, понять, потому что находились «в другом месте». Его содержание было таково: сейчас не время искать «консенсуса» и носить белые перчатки. Кончается эпоха угождения, потребления, раскрепощения, демократии. Всё это теперь будет «не для всех». Члены «Трёхсторонней комиссии», будучи людьми образованными, читали в т. ч. и Макиавелли. Как и он, они сделали вывод, что «наше время требует действий, противоположных свободе, дерзких, непривычных и странных». Они сурово применили к нашему времени диагноз: «Вы знаете и знает каждый, кто способен рассуждать об этом мире, как народы непостоянны и глупы; но они таковы, каковы есть, и тем самым доказывали многократно, что всё делается так, как должно делаться»19. То есть они могут стать опасны. Нужно как можно скорее разоружить их. Уже существуют технологические средства, чтобы удерживать свою гегемонию. И это будет делаться при помощи навязывания единой и единственной идеологии. Класс интеллектуалов-посредников уже существует. Этот класс глуп, но он и должен быть таким, иначе и он тоже стал бы опасным. И так, при помощи отсталых идей, которым в их университетах обучают их детей и их «приказчиков», они преподают всем свою идеологию, воспроизводя ложное сознание, пропагандируя виртуальную реальность. Дальше они не идут, потому что идти некуда. Единственность их идеологии — то же самое, что слова «hic sunt leones», которые римские императоры времени упадка писали на своих военных картах. Для «денежной карты» не существует будущего. Нам, следовательно, остаётся только одно — искать, как выйти за её пределы.

Примечания

1      «Gli intellettuali e l’organizzazione della cultura» («Интеллектуалы и организация культуры»), Giulio Einaudi Editore, Torino 1955, стр. 7.

2     Указ. соч., стр. 73.

3      Указ. соч., стр. 106.

4     Указ.  соч., стр. 109

5      Указ. соч., стр. 107.

6     Roberto Quaglia. Versione 1.0. Февраль 2017, стр. 163.

7      Социальная инженерия.

8     Roberto Quaglia. Указ. соч., стр. 34.

9     Roberto Quaglia. Указ. соч., стр. 55.

10   Giovanni Sartori, «Homo Videns». Laterza, 2017.

11    Pier Paolo Pasolini, «Scritti Corsari». («Корсарские письма»). Garzanti 1975. Приведу здесь цитату из газеты «Corriere della Sera» от 9 декабря 1973 года: «Фашизм, в сущности, не смог оставить даже царапины в душе итальянского народа; новый фашизм, используя новые средства коммуникации и информации (особенно телевидение,) не царапнул её, а растерзал, жестоко искалечил навсегда».

12   Gregori Bateson, «Verso un’Ecologia della Mente» («Экология разума»), Adelphi 2010.

13    Karl Popper, «Cattiva Maestra Televisione» («Сила телевидения»). Marsilio 2002.

14   Neil Postman. «Divertirsi da morire» («Развлекаемся до смерти»). Marsilio 2002.

15    Guy Debord, «La Società dello Spettacolo».

16   Указ. соч., стр. 71.

17    Заключаю этот термин, «хозяева мира», в кавычки. По той причине, что они на самом деле больше не хозяева мира. Они хозяева Запада, это правда. Но они больше не господствуют над миром. Они, действительно, сильнее в военном отношении, но против них уже поднимаются гиганты, которые могут противостоять им и в этом плане. Опасность нашего времени заключается в том, что хозяева мира пробудятся от своего идеологического сна и постараются силой вернуть себе своё потерянное положение.

18   Выражение, которое я употребляю, — это название книги Луиджи Серторио, готовящейся к публикации.

19   Niccolò Machiavelli, Lettera a Francesco Guicciardini, 15 marzo 1525 // N. Machiavelli, «La Mandragola, Belfagor, Lettere», Mondadori 2011, стр. 160.

 

Энрико Берлингуэр (1922 — 1984) — секретарь Итальянской коммунистической партии с 1972 года. (Подстрочные примечания здесь и далее принадлежат переводчику, примечания в конце статьи – автору).

 Альдо Моро (1916 — 1978) — председатель Национального совета Христианско-демократической партии. Занимал правительственные посты: министра иностранных дел, премьер-министра. Способствовал налаживанию сотрудничества христианских демократов с коммунистами. Предложил сформировать правительство из представителей ХДП, которое должно было руководствоваться в своей работе программным соглашением пяти партий, в т. ч. ИКП, и опираться на парламентское большинство, в которое входили в том числе и коммунисты. 16 марта 1978 года (в тот день, когда новое правительство должно было предстать перед парламентом) был похищен членами ультралевой террористической группировки «Красные бригады» и через 55 дней убит ими.

 

 Салернский поворот — отказ от вооружённой борьбы за социализм, на который ИКП решилась под руководством Пальмиро Тольятти.

Стратегия напряжённости в Италии (1969 — 80-е годы) — серия терактов, в организации которых подозревали левых. В стратегии напряжённости участвовали неофашистские организации и крупные государственные чиновники

Теракт на пьяцца Фонтана — взрыв в миланском сельскохозяйственном банке 12 декабря 1969 года. Погибли 16 человек. В организации взрыва подозревали сначала ультралевых, потом были найдены улики против неофашистов. Были арестованы трое неофашистских активистов. Оправданы судом «за недостатком улик».

«Гладио» (ит. «Gladio» — меч) — тайная операция НАТО после Второй мировой войны по вытеснению коммунистов из властных структур.

Дэвид Рокфеллер (1915 - 2017) — внук нефтяного магната Джона Д. Рокфеллера. Банкир и общественный деятель. В 1973 году основал Трёхстороннюю комиссию — международную неправительственную организацию, в которую вошли влиятельные деятели политического и делового мира США, Западной Европы и Японии.

«Доклад об управляемости демократий» представлен на Трёхсторонней комиссии в 1974 году Мишелем Крозье, Сэмюэлем Хантингтоном и Дзедзи Ватануки.

 Тейлор, Ф. У. (1856 – 1915) — инженер, разработавший методы организации и нормирования труда, направленные на повышение его производительности.

 «Здесь живут львы» (лат.) — этими словами на римских картах обозначались не римские территории в Африке.

 

 Джуллетто Кьеза